?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Тяжелый человек

        Коридор в поликлинике узкий и длинный, разбитый открытыми окнами и закрытыми кабинетами на четкие квадраты солнца и темноты. Синие стены, гладкие, крашеные масляной краской – от этих слов у мальчика во рту становится скользко, как после бутерброда с сыром.
           Когда болит горло, долго идти по коридору не нужно – доктор с плоскими железными палочками сидит за третьей от входа дверью, а рядом с его кабинетом нарисован заяц на толстой радуге. Половину зайца прикрывает плакат – раньше мальчик просто смотрел на красные буквы и картинку с двумя розовыми ладошками, а теперь складывает буквы в слова – «чистота - залог здоровья». От железных холодных палочек неприятно, но совсем недолго – доктор с грохотом кидает инструменты в миску и отворачивается. Пока он царапает ручкой по рыхлым бумажкам, можно тихонько смотреть на цветные календарики, плотно прижатые к столу тяжелым стеклом. На календариках кудрявые люди – улыбаются так, словно бы у них никогда и ничего не болит.
           Если нужно сдать кровь, мальчика ведут дальше – через три светлых и темных квадрата коридор поворачивает налево, а там опять железные палочки, только не плоские, а острые и злые. Мальчик не плачет, когда женщина со стертым лицом тянет его за руку, не плачет, когда на подушечке пальца вырастает блестящая бусинка крови, и не выдерживает только в самом конце – когда стеклянная пробирка уже сыта, и мокрая ватка пахнет холодом.
           Узкий коридор скрывает еще много всего неприятного – где-то в нем есть просторная комната, в которой мальчику зашивали разбитую коленку, в каком-то темном кабинете включали загадочный кварц - трубку с желто-зеленым светом и запахом жареной пыли, а совсем рядом с кварцем притаился э-ле-ктро-фо-рез – мокрый, странный, с путаницей присосок и проводов.
           Но сегодня мальчик прошел мимо доктора с палочками для горла, привычно съежился у поворота к крови, но нет, нет, мама шагала все дальше, и открыла двери кабинета незнакомого и почти полупустого.
          
За мамой шагал недовольный врач – мальчик знал, что его зовут педиатр – и от этого слова в голове отчего-то становилось музыкально.
           - Что за день такой, – бормотал врач, - все ломается.. Вот, мамочка, ставьте сюда ребенка.
           Мама ничего не ответила, и просто показала мальчику на весы – белую платформу с палкой и расчерченной как линейка перекладиной.
           Мальчик прошел по пружинящему под ногами линолеуму и шагнул на жалобно звякнувший железный квадрат. Он не стал смотреть, как доктор суетился с гирьками и дергал перекладину – в четвертый раз это было уже неинтересно.
           И мама на этот раз даже не подошла к весам, не заглядывала через плечо, а издали, от самой двери смотрела на мальчика - худенькие руки, острые коленки, торчащие после недавней стрижки уши. Мальчик оглянулся на нее, и ему на секунду показалось, что мама сейчас развернется, выйдет за дверь и рванет по узкому коридору – прямо по светлым и темным квадратам, прочь из больничной прохлады на ровное тепло самого обычного весеннего полудня.
           Но мама не убежала, и терпеливо дождалась, пока доктор простучит и продергает намертво застрявшие весы.
           - Вот что, мамочка, я вам дам сейчас направление, свозите ребенка на Горького – там спортивная гимнастика, тренажеры – у них и весы новые, не то, что наша рухлядь. Там заодно и массаж получит, ему не помешает, для аппетита – вон какой худющий.
           - Не нужно, - сказала мама, - мы как-нибудь в другой раз придем, если что-то будет беспокоить. Паш, иди сюда.
           Мальчик шагнул с весов вниз - перекладина сразу оживилась, резко застучала железным клювом – и пробежал по кабинету к маме. Дверь за мамой и мальчиком закрылась, доктор пожал плечами и вернулся к весам – встал на них сам, привычно отрегулировал гирьки – все работало без проблем. Доктор махнул рукой и пошел к себе, не заметив маленькие ямки, впечатанные в линолеум и почти похожие на отпечатки от долго простоявшей на одном месте мебели. Почти – на самом деле эти следы мебельных ножек больше походили на выдавленные прямо в линолеуме стельки – от маленьких пыльных сандалий, например, с потертыми ремешками и твердой подошвой – в самый раз для пятилетнего мальчишки.



***
           По утрам двор выбрасывал белые флаги – пока Пашка еще спал, соседки успевали развесить по веревкам хлопочущие полотна простыней и пододеяльников. Мальчик выбегал во двор, еще чувствуя в себе мягкое кухонное тепло – чайное, сметанное, печёное – и выдыхал в безлюдный двор свое утро. Взамен получал прохладу шумных листьев, далекую музыку из открытых окон и солнечные брызги на бельевых парусах. Почти не касаясь ногами земли, Пашка бежал к простынному лабиринту, открытому для каждого, кто знает правила игры – войти, раскрутиться на одном месте, пока все в глазах не перемешается – и белый, и розовый, и цветы, и полоски – бледные, выцветшие от постоянной солнечно-ветряной сушки.
           А потом все случалось само собой – дальше правил не было. Лабиринт шевелился, сжимался и расширялся, открывал и закрывал, касался и отпрыгивал - бежать надо было очень быстро, и смотреть вверх, чтобы видеть только чистые полотна и свежевыстиранное небо. В игре не было победы, не было и проигравшего – только один игрок и его путь между светом, шумом и запахом.
           Соседки на беготню не сердились – Пашку жалели – один у матери, и она у него одна. В сад не ходит, и как в школу пойдет, непонятно – дикий мальчишка, но, правда, тихий, не пакостный. Любит, видать, когда чисто – все крутится у мокрого белья, и ни разу не запачкал. Дурачок вырастет. А может, и нет, - всяко в жизни бывает.
           Потом Пашку стали жалеть еще больше, когда беда к нему прицепилась, и не болезнь вроде, а странность какая-то. Пашка вдруг стал тяжелый – а был он тощий, маленький, ушастый – а тяжелый стал как куча булыжников. Сначала в квартире паркет потрескался, потом доски в общем коридоре на излом пошли, а потом и утреннюю беготню между простынями пришлось прекратить – Пашка проходил между рядами развешанного белья, и плотная земля мялась, трескалась и пылила под его ногами.
           Теперь по утрам Пашка очень аккуратно и медленно спускался во двор – хорошо, что жил на первом этаже, и ступеньки в подъезде были бетонные, не дерево. Скучно ему не было – он садился в траву, любовался запретным теперь лабиринтом, слушал, как дышат и аплодируют бельевые паруса. Тяжести своей Пашка не чувствовал, но если долго сидел на одном месте, ощущал себя магнитом – его мягко, но упорно тянуло вниз, куда-то в глубину, мимо травы, земли и камней. Где-то там был центр планеты – мама говорила, что там очень горячо и жидко, примерно как в кастрюле с борщом.
           После похода к врачу мама совсем загрустила. Она боялась, что Пашка потяжелеет еще больше, проломит пол и упадет в подвал. Она боялась соседок – кому захочется жить рядом с мальчиком, ломающим паркет как сухое печенье. Она все представляла себе, как состарится и умрет, а Пашка вырастет, тоже состарится и будет медленно ходить по квартире, кроша и продавливая дощечки, вскрывая странный подпаркетный мир, а в нем черную пыль, серые комки, бесцветные стружки столетней давности.
           Но соседки не злились – даже странно, обычно поводы для гнева и междуквартирной войны находились легко, а тут никто и слова плохого не сказал. Наоборот даже, мужиков своих попросили пол в Пашкиной квартире укрепить – досками и плиткой.
           А Лидия Петровна с третьего этажа, уж на что мегера, и то дала Пашкиной маме телефон и адрес какой-то загородной бабки – гадает, и травами лечит, и ворожит, и даже порчу наводит за дополнительную плату – а вот с детей денег не берет.
           Соседки Лидию Петровну сначала не одобрили – жалость жалостью, а вдруг как Пашкина мать решит мужа чужого уворожить? Чтобы круглосуточно вокруг своего пацана укрепления строить? Но потом забылось как-то волнение, что теперь про этих бедолаг думать, своих дел нету что ли.

***
           В огороде у бабки-гадалки росли пионы – лохматые, сочные. По периметру малина, у крыльца кусты смородины, а подальше, за непонятной травой – морковка и вспыхивающие красными огоньками клубничные грядки.
           Мама постучала в окно веранды – небольшие квадраты деревянной рамы, плотно завешанные изнутри занавесками, отозвались звонким, пустым дребезжанием. Пашка осторожно прижал нос к стеклу и увидел дохлую осу, навсегда запутавшуюся лапками в мелких кружевах, и выцветший автобусный билет, торчащий из треснувшей деревяшки.
           Гадалка оказалась не бабкой – совсем не старая, румяная, с завитой челкой. Пригласила в дом – и неодобрительно зацокала языком, услышав, как трещат под Пашкиными ногами толстые доски пола. Маму усадила на стул, Пашке велела стоять смирно, а потом достала полотняный мешочек с чем-то мелким, сухо стучащим, потрясла его хорошенько и высыпала прямо на пол камушки, цветные, ровные, как игрушечные.
           Пока гадалка хмыкала, чесала подбородок, водила ладонями то над Пашкиной головой, то над камнями, мама смотрела в окно.
           - Мальчик у вас тяжелый, - строго сказала гадалка.         
           - Я знаю, - мама кивнула и затосковала, представив, как долго теперь добираться до города – уже почти вечер, пробки, и завтра на работу, а Пашке опять нужны новые ботинки.
           Солнце садилось беззвучно, как всегда, буднично и тревожно окрашивая оранжевым чистенькую гадалкину комнату. Пашка разглядывал кошку, дремавшую в уголке кресла, и удивлялся, почему она пятнистая, а не черная. Все было понятно и скучно, гадалка могла бы высыпать на пол не камешки, а куриные косточки или леденцы, могла бы лить прямиком на белобрысую Пашкину голову мокрую кофейную крупку, мед или желток – ничего бы не изменилось. Маме вдруг перестало быть страшно – ну тяжелый мальчик, подумаешь, зато крепко стоит обеими ногами на земле. Куда хуже было бы, если бы он стал легким, как воздушный шар – с первым же ветерком унесло бы.
           Потом гадалка мятым почерком записывала названия трав – тысячелистник, крапива, календула, ромашки чуток, на водяной бане томить, пить перед едой. Можно крапивы добавить, или укропа – от лишней тяжести. Денег не взяла, велела явиться через месяц на проверку и навсегда исчезла из Пашкиной жизни вместе со своими растрепанными пионами, цветными камешками и сочным призывом позднего загородного лета.

***
           Когда наступила зима, Пашка не стал легче или тяжелее – и мама как-то привыкла к его медленным шагам и аккуратным движениям. Ее дурные предчувствия ушли, осталась только печаль и обида, а мир стал черно-белым, зимним, приглушенным – от утра к утру, от воскресенья к воскресенью, от третьего до семнадцатого.

              Зима пришла навсегда – так казалось Пашке, глядевшему по утрам в окно на ровный двор, разом потерявший все свои паруса. После обеда Пашка бродил по заваленным снегом газонам, оставляя за собой глубокие следы – словно странное, никем не виданное животное.
              В конце декабря мама вернулась с работы веселая, с билетом на детскую елку в центральный городской театр.
              - Там полы очень крепкие, мраморные, я сходила, глянула! И лестница тоже! – мама обнимала Пашку и улыбалась, - Дед Мороз будет, и сказка про новогодние приключения!
           Приключения Пашку не заинтересовали, а вот Деда Мороза он решил хорошенько обдумать. Собственная тяжесть ему почти не мешала, но вот мама очень переживала – он слышал, как она плакала летними ночами, после гадалки, и осенью, после сломавшейся кровати, и только зимой слез не было слышно – наверное, замерзли.
           - Мам, а Дед Мороз будет настоящий? – на всякий случай уточнил Пашка, потому что помнил, как в прошлом году, когда он был еще обычный, легкий, увидел на улице сразу двух Дедов Морозов, но без бород и усов, и мама тогда объяснила ему, что это актеры, как в фильмах.
           - Конечно, настоящий, - ответила мама и быстро ушла на кухню.
           Елка была удивительная – Пашке хотелось просто постоять с ней рядом и хорошенько рассмотреть путаницу блеска, цвета и запаха. Елка была как простынные паруса – дорога к чудесам, доступным только тем, кто знает, как. Пашка не знал, как, поэтому отошел подальше, чтобы ничего не испортить.
           Легкие дети в костюмах зверей скользили по гладкому мраморному полу – разбегались и почти летели вперед, натыкаясь друг на друга, теряя хвосты и уши, потея и хохоча. Пашке к ним было нельзя, да и некогда было бегать – Дед Мороз должен был появиться совсем скоро.
           Детей становилось все больше - от пестрой толкотни и шума Пашке тоже стало весело и щекотно в животе. Разбежаться и пролететь по скользким мраморным плитам он не решился, оглянулся на маму, а она кивала в такт словам какой-то рыжей тетеньки в очках.
           Пора, решил Пашка, и медленно, словно бы рассматривая елку со всех сторон, двинулся к белой двери в конце зала. На ней висела табличка с надписью «Посторонним вход воспрещен» - по всему выходило, что Дед Мороз должен был появиться именно оттуда.
           Никто не увидел, как Пашка открыл запретную дверь и шагнул в полумрак какой-то комнаты с кучей проводов на полу и стенах. В углу валялся стул без ножек, огромный пакет с мишурой и два красных шара вроде тех, что висели на елке.
           Дед Мороз сидел на другом стуле, не сломанном – в одной руке серебряная толстая палка, в другой – плотно набитый мешок.
           - Эй, мальчик, ты куда? Сюда детям нельзя, - лениво пробасил он, но, поглядев повнимательней на Пашку, как-то смутился, - ты чего, потерялся что ли? Ну-ка, иди сюда.
           Пашка подошел к Деду Морозу совсем близко, увидел красные щеки – немудрено, с самого севера столько проехать по холоду, - и седую, почти белую бороду. От Деда Мороза пахло мокрыми ватками, которые прикладывают к пальцу после жадных больничных пробирок, и еще немного котлетами.
           - Я попросить хотел, можно? – Пашка вспомнил, что нужно обязательно сказать вежливое слово, - пожалуйста.
           - Подарок хочешь? – спросил Дед, - ну давай, залезай в мешок, что схватишь, все твое.
           - Нет, спасибо, подарок не надо, - Пашка мотнул головой, - я хочу, чтобы мама не огорчалась.
           - Ааа, нее, никак не получится, - протянул Дед Мороз, - ты же знаешь, я только детей веселю, а взрослые уже сами с собой разбираются. Пойдем, пора уже – слышишь, зовут?
           Из зала действительно слышался неровный хор легких, праздничных детских голосов:
           - Дед Мороз! Дед Мороз!
           - Пойдем, - повторил Дед Мороз, и кое-как встал со стула – должно быть, очень устал с дороги.
           Пашка хотел еще спросить, где его лошади, и умеет ли он заживо замораживать непослушных детей, и отчего в подарках всегда так много невкусных карамелек и только одна шоколадка, но Дед Мороз уже подошел к двери.
           - Я выйду сейчас, стих скажу, потом свет погасят, а как заорут – елочка, гори, ты и выбегай, чтоб никто не увидел.
           Дед Мороз открыл дверь, махнул серебряной палкой и заголосил своим ленивым басом:
           - Здравствуйте, детишки!
           Пашка подождал, пока Дед прокричит свои стихи, подождал, пока дети поздороваются с Новым Годом, подождал, пока погасят свет, и все дружно начнут просить елочку – гореть.
           Потом он тоже открыл дверь и шагнул в полную разноцветных огоньков темноту.
          
***     
           По вечерам, когда дом, и двор, и целый город накрывал колпак темноты, мама и Пашка играли в особую игру.
           Мама брала ручку и лист бумаги, они садились у стола и придумывали, что сделает Пашка, когда опять станет легким.
           Самые первые записанные дела были простыми и незамысловатыми: сходить на каток и в бассейн, прогуляться по деревянному мостику над мелкой городской речушкой, поиграть в мяч, прокатиться на лошади и залезть на дерево.
           С каждым вечером список рос – к нему прилагались рисунки, на которых Пашка старательно изображал свою будущую радость. Прыжки и бег обозначались множеством длинных волнистых линий, отчего казалось, что нарисованный мальчик дымится или, может быть, светится.
           Когда простые дела были записаны, Пашка принялся фантазировать – просил записать, как он полетит на самолете, совсем один, пилотом, как прыгнет потом с парашютом и приземлится прямиком в океан – а там уже опустится на глубину, познакомится с китом и найдет сокровища.
           Мама послушно записывала, а потом ждала, пока Пашка нарисует свою новую мечту. Спокойно ждала, глядя на его руки – самые обыкновенные, в разноцветных пятнышках от фломастеров.
           Она думала о том, что какая-то черта уже перейдена, и ждать больше нечего, и нужно брать вот это все, что предложено, прижимать к груди и радоваться – потому что другого нет, и не будет. Она думала о том, что обижаться на жизнь совсем глупо – ну, в самом деле, как можно обижаться на свет, дыхание и тепло. Одиночество уже не пугало – оно казалось смыслом происходящего, обязательным спутником зимы – вместе со всеми ее снегами и стылыми утренними рассветами.

                Потом они складывали листики в стопку и убирали в буфет, пили чай с пухлыми пряниками и вареньем, и ложились спать – мама на диване, Пашка на полу – на толстом, древнем матрасе с окаменевшими пружинами.
                Зима тем временем текла мимо, просачивалась внутрь, замораживала окна и подъездные двери, делала железо звонким, дерево мертвым, небо хрупким. А потом зима вдруг кончилась – в который раз – раз и навсегда.

***
        В тот день солнце сошло с ума – еще вчера тихо, скромно дотрагивалось до плотных сугробов, а сегодня беспощадно, жадно и весело принялось пожирать остатки холодов. Снег мгновенно растерял всю свою суровость, и уже к обеду город до самых краев наполнился плещущей капелью.
        Мама и Пашка возвращались со своей обычной, медленной и аккуратной прогулки – домой, к пшенной каше и куриному супу. Пройдя вслед за мамой сквозь узкую теневую подворотню, ведущую к дому, Пашка даже зажмурился от восхищения. Еще несколько часов назад двор спал снежным сном, а сейчас весь окунулся в солнечный свет и сверкающие ручьи. Прямиком с крыши к Пашкиным тяжелым ногам лилось расплавленное золото тающей воды – драгоценное, живое, несущее жизнь и весну. Пашка замер, подняв голову, глядя на водяные, наполненные светом искры, и крикнул маме, уже подошедшей к подъезду:
        - Мам, я сейчас! Посмотрю и приду!
        - Пять минут! Я ставлю чайник! – ответила мама и скрылась в подъездной темноте.
        Вокруг Пашки шумела вода – непривычная, легкая, солнечная. Она падала справа и слева, впереди и позади – маленькими городскими водопадами, живущими всего несколько часов и смывающими холод с потускневших за зиму сердец.
        Мальчик протянул руку к самому яркому, ослепительному ручью, и, конечно, не услышал, как движется, царапая крышу, полупрозрачная ледяная пластина – вниз, по скользкому, согретому весной скату, к пропадающему на глазах снегу, лужам и еще спящей в глубине газонов траве.
        Пашка сделал еще шаг и подставил под плавленое солнце свое бледное лицо, обжегся холодным ручьем, встрепенулся, мокрым воробьём метнулся влево и замер вдруг от скрежета, грохота и звона – ледяная пластина навсегда простилась с насиженной крышей и раскололась на острые неровные звезды прямиком у Пашкиных ног.
        Под ударом мокрый асфальт дрогнул, и Пашка вдруг почувствовал, как исчезает из его середины стальная тяжесть – как будто чьи-то руки выдернули и отшвырнули прочь крепкую палку, на которой он держался весь этот год – плотно прикрепленный к земле вроде коллекционного жука.
        От внезапной пустоты внутри Пашка словно бы пропал на секунду, а потом появился обратно – прежний, самый обыкновенный живой мальчик в промокшей вязаной шапке, очень спешащий домой.
        Мама тем временем сидела на табуретке в одном сапоге, и не столько слышала, сколько чувствовала, как Пашка летит по бетонным ступенькам, не касаясь перил, как спотыкается и скользит по латаным доскам общего коридора – почти кувырком, почти бесшумно.
        А потом он заколотил лёгкими, мелкими кулачками в дверь.

Comments

( 24 comments — Leave a comment )
kisunika
Oct. 11th, 2015 02:45 pm (UTC)
Слушай, как хорошо ты пишешь, все лучше и лучше. Читала и не могла оторваться. так легко и хорошо.
это то самое, где ты решила сделать очень понятный и однозначный хэппи энд?:)
ekue_ekue
Oct. 11th, 2015 02:53 pm (UTC)
ой, как я рада, что тебе понравилось!! Да, здесь просто все хорошо закончилось, и все. Пусть так будет ))
kisunika
Oct. 11th, 2015 02:56 pm (UTC)
мне очень понравилось.

можно, я тебе ссылку дам на один мой очень любимый рассказ? я его перечитывала уже раз десять.
я не знаю, почему (может, из-за имени мальчика), но он мне вдруг опять вспомнился. хотя ничего вроде бы не объединяет.
наверно, просто он тоже очень хорошо написан.
хочется, чтобы ты это прочитала. делюсь любимым.

http://samlib.ru/s/sonechka_l/zhiznilovlya.shtml
ekue_ekue
Oct. 11th, 2015 03:01 pm (UTC)
оо, спасибо, прочту обязательно! Тоже Павлуша, здорово..
kisunika
Oct. 11th, 2015 03:06 pm (UTC)
там, конечно, совсем другой Павлуша.
но что-то у вас такое общее имеется, такая мистика ненавязчивая, и сам тон повествования. обожаю читать такое:)
ekue_ekue
Oct. 11th, 2015 03:21 pm (UTC)
вообще интересно.. щас достучу дурацкую статью и хоть приятного почитаю. Кать, а ты говорила, что какую-то очень здоровскую книгу прочла. А что за книга?
kisunika
Oct. 11th, 2015 03:22 pm (UTC)
я как раз сегодня книжный пост написать хочу
я не помню точно, про какую я говорила
наеврно "Замок из стекла". это последнее что я дочитала
да, думаю, я о ней и говорила
пролистала свой список прочитанного - она самая классная из всех.
остальное не дотягивает:)
ekue_ekue
Oct. 11th, 2015 03:28 pm (UTC)
вот, скачаю себе тоже, а то у меня голод читательский наступил.
kisunika
Oct. 11th, 2015 03:29 pm (UTC)
а мне надо бегом-бегом перевести одну сказку на белорусский, а я после двух суток мигрени и с простудой сижу и туплю страшно. но надо! как б так себя включить в авральный режим. остались ли еще силы?:))))
ekue_ekue
Oct. 11th, 2015 03:41 pm (UTC)
ты знаешь, это ведь ужасно! Каждый раз перед работой я думаю, не могу, невыносимо, нету сил, тупо в мозгу, пусто. А потом вдруг ррраз и обнаруживаю себя за сделанной статьей)) Есть еще порох в пороховницах))) Так что давай, держись, кааааак возьмись! Мне, кстати, тяжелее всего начать. А пару тысяч знаков накорябаю, вроде уже полегче становится..
И выздоравливай скорее, осень требует здоровья))
kisunika
Oct. 11th, 2015 03:46 pm (UTC)
мне недавн вернули 24 текста по 1500 знаков. "нет огонька". сидела переделывала. между мигренями. кажется, надо бросать все это нафиг. но тогда денег не будет даже на шпильки и всякие мелочи. а без этого грустно...

так что да. взять себя в руки и строчитью
ekue_ekue
Oct. 11th, 2015 03:51 pm (UTC)
ох, ничего себе!! вот эти заказы по 24 текста, да все на одну тему, мама дорогаяяя, как я их не терплю!! У меня такая же фигня сейчас с детскими колясками была. Заказчица в итоге решила мне их больше не давать, потому что я тупо сижу над ними по суткам, и выдаю что-то отвратительное по уникальности и качеству..
Нет огонька, ууух, как я тебя понимаю..
И да, совершенно те же мысли - бросить на фиг, но тогда я вообще ничем не смогу себя радовать, и Машку..
kisunika
Oct. 11th, 2015 03:58 pm (UTC)
короче, добровольное рабство:))))
ekue_ekue
Oct. 11th, 2015 04:00 pm (UTC)
так и есть))
ekue_ekue
Oct. 12th, 2015 07:36 pm (UTC)
прочла про Павлушу. Ооочень понравилось, все, как я люблю. Прямо по душе, спасибо за такой подарок))
kisunika
Oct. 12th, 2015 07:38 pm (UTC)
я очень редко даю ссылки такие, потому что боюсь навязывать человеку чтение, но тут оно само просилось. :)) радуюсь, что тебе понравилось!
pynhas
Oct. 11th, 2015 05:58 pm (UTC)
Классно!
ekue_ekue
Oct. 11th, 2015 06:10 pm (UTC)
пасибооо, я так рада, что получилось интересно))
teagrusha
Oct. 12th, 2015 09:24 am (UTC)
Просто здорово!
ekue_ekue
Oct. 12th, 2015 09:28 am (UTC)
спасибо!!
misery_maze
Oct. 12th, 2015 07:26 pm (UTC)
спасибо, просто прекрасно, замечательно, что в ненавидимые мной дни, когда солнце бластером режет сугробы, у кого-то случается что-то хорошее (я, конечно, боялась, что сосулька рухнет ему на голову).
ekue_ekue
Oct. 12th, 2015 07:31 pm (UTC)
бластером режет сугробы, даа, сто лет не видела.
Не, я не стала его так, пусть будет счастливый конец хоть где-то.
water_71
Mar. 15th, 2016 04:20 am (UTC)
Ты меня не просто погрузила,ты меня мощным импульсом вбросила,втолкнула в советскую больницу моего детства,дворы с лабиринтами белья,новогоднее мерцание огоньков....
Восхищена количеством,тонкостью и точностью деталей- дедом морозом,который пахнет ваткой,сытой пробиркой,клювом весов,потоком света с крыши...
Это замечательно,это достает,это будит внутри родное и узнаваемое,это все то,что я хотела бы сказать,но не могу.а ты могла.мое-мое!я тебя прям люблю,Ира!)
ekue_ekue
Mar. 15th, 2016 07:08 am (UTC)
урра!)) спасибо за добрые слова)) я так рада, что получилось передать все это советско-детско-далекое! Как хорошо, что понятно вышло!
( 24 comments — Leave a comment )